April 18th, 2010

Сказка о "Попе"

Сам я такое смотреть не могу - корежит как вампира от серебряной пули. Однако же есть люди - посмотрели и написали. Одним словом - цветной звуковой политически верный фильм "Поп", сохраняю для коллекции:

"Поп" ("Преображение") Владимира Хотиненко, 2010

Первое название - прокатное, второе - из титров. Сетовать на мерцание не стоит: сам фильм - о деятельности т.н. Псковской православной миссии, учреждённой министерством Альфреда Розенберга на севере оккупированных территорий СССР - куда более честный и недвусмысленный.

"Поп" создан по благословению Алексия, одобрен Кириллом, премьерный показ - в Храме Христа Спасителя. Все сертификаты налицо.

Владимир Хотиненко не умеет плохо снимать. Сергей Маковецкий - плохо играть. Значит, оставим киноведение и сосредоточимся на сертифицированном message.

Дима Быков хорошо подметил музыкальный ряд: в начале "Попа" - хор угнетённых вавилонянами евреев из "Набукко" Верди, в конце - Rivers of Babylon группы Boney M. Контекст нехитр: Дания - тюрьма, мирское - плен, так или иначе. Соответственно, перед нами - история плена, в который попала церковь.

Разница между пленом в СССР и пленом в новообретённых территориях нацистской Германии 1941-1944 - судя по фильму "Поп" - никакой. Точнее, разница есть: Советы делают из храмов клубы им. Кирова, немцы же учреждают православную миссию и делают из клубов обратно храмы. В один из них местные владыки и назначают попа Маковецкого. В рамках миссии.

Далее - сцена, достойная производственного романа. Изнутри выметают декорации клуба, за ними - алтарная часть и фрески под куполом. С фасада снимают портрет Сталина, за ним обнаруживается образ Христа. Из реки - на фоне солнца - вынимают колокол, спрятанный от предыдущей власти.

Духовное возрождение, кто не понял.

Судя по фильму, поп-Маковецкий в своей деятельности движется исключительно в сторону Сопротивления. Он может буркнуть формальное "со святыми упокой" над полицаями, которых завалили партизаны. Призвать не вешать пойманных впоследствии партизан - и отказать от дома куратору миссии, добрейшей души нацистскому полковнику (из российских немцев, в Первую мировую - за царя против кайзера, затем у Деникина, потом рейхсвер и вермахт), который лично выталкивает завязший в грязи грузовик из-под ног казнимых. Собирать для лагеря военнопленных еду, валенки и носки. Правда, то, что всё собранное для советских пленных уходит к немцам, является не более, чем поводом для глубокомысленного поповского наблюдения: "Значит, у них дело швах". А полковник затем - желанный гость, собеседник и исповедуемый; прощание попа с ним - по православному обычаю, с объятиями.

Так нам показывают в "Попе". Вкупе с детишками - еврейскими (самолично крещеными), ленинградскими, латышскими, - которые в промышленном количестве прибиваются к подворью Маковецкого и его попадьи Усатовой. С полного согласия немецкого командования. Не хватает зайчика и поломанной лапки; впрочем, в начале фильма есть муха - которую поп, понятно, не обидит, а сощёлкнет, любя.

А потом уходят немцы, приходят наши, - и такой хороший поп идёт по этапу. Изуверы, нелюди.

Сейчас принято говорить о том, что в войну всё было сложно. Что нельзя огульно. Что не стоит обобщённо. Что все разные, что все жить хотели, так что - осторожнее, тактичнее, нежнее.

Но нежнее - как раз и значит проще.

Были наши, и были немцы. Были те, кто с немцами воевал - и те, кто на немцев работал. Работавшие на немцев делали это по разным причинам. В сухом остатке - по трём: желание жить, желание жить как обычно и желание жить лучше, чем прежде.

Судя по тому, что немцы не тронули ни попа, ни его начальство, а пришедшие в 1944-м наши освободители разорили дом попа, а самого Маковецкого отправили в ГУЛАГ, - нам кагбэ намекают, что при фашистах героям фильма было лучше. И чем прежде ("если бы не война, через два-три года в СССР вообще не было бы ни церквей, ни священников" - говорит самый крепкий моралист "Попа", то бишь мусорщик Дули тот самый полковник), и чем дальше.

Вполне возможно, что так оно и было. И это не преступление само по себе. Ну, свезло с одними, не свезло с другими; бывает.

Не было до "Попа" Хотиненко вот чего: прочтения коллаборационистских страниц собственной истории - а Псковская миссия была отъявленным случаем коллаборационизма - в нефильтрованном виде. Лучшее определение положенного в таких случаях фильтра - от нашего всего: "И с отвращением читая жизнь мою <...> но строк печальных не смываю".

Здесь же - ни отвращения, ни печали. Скорее, наоборот: довольство и радость за незыблемость церкви в любых условиях. "Всякая власть от Бога"; этой фразы в фильме "Поп" нет. Весь фильм - и есть эта фраза, растянутая на два часа. Война войной, а РПЦ по расписанию. Немцы, Путин, марсиане; что хорошо для "Попа" - хорошо для Бога. Остальным обтекать. И дивиться морали, недоступной для штатских. В смысле, для нехристей.

По крайней мере, честно, как любой оскал. Спасибо Владимиру Хотиненко за то, что не растерял и донёс. Я - понял. (с) scottishkot

Воспоминания немецкого ефрейтора

Тут вот Аристократ Духа выдал очередной шедевр мирового синематографа, УС-2 – типа про Войну. Там полный набор –танки с парусами, кровавая гэбня, упырь Сталин, черенки от лопат… Короче все, что нужно, чтобы Премию в Каннах получить. Немец в фильме дисциплинированный, толковый боец, экипированный по последнему слову техники – короче, такой какой надо немец – чтобы Премию в Каннах получить. В немецкой Армии не было бардака, перебежчиков, трупы в воронках никто не зарывал, никаких «самострелов» боже упаси, в немецкой армии (в отличии от Красной Армии) никто не посылал солдат в дикие бессмысленные атаки, не считаясь с потерями, и вообще – каждый немецкий солдат спокойно валил по десять русских Ванек в день. Так что Премию Никитушке дадут, я не сомневаюсь.

А вот отрывок из воспоминаний простого немецкого солдата. Но воспоминаний таких простых солдат (как немецких так и русских) наш Титан Духа, конечно, не читал. Ведь не может же Аристократ читать то, что накорябало быдло? Полная версия – тут.

Об СС

Отношение к СС было неоднозначным. С одной стороны, они были очень стойкими солдатами. Они были лучше вооружены, лучше экипированы, лучше питались. Если они стояли рядом, то можно было не бояться за свои фланги. Но с другой стороны - они несколько свысока относились к вермахту. Кроме того, их не очень любили из-за крайней жестокости. Они были очень жестоки к пленным и к мирному населению. И стоять рядом с ними было неприятно. Там часто убивали людей. Кроме того, это было и опасно. Русские, зная о жестокости СС к мирному населению и пленным, эсэсовцев в плен не брали. И во время наступления на этих участках мало кто из русских разбирался, кто перед тобой - эсэсман или обычный солдат вермахта. Убивали всех. Поэтому за глаза СС иногда называли «покойниками».

Помню, как в ноябре 1942-го года мы однажды вечером украли у соседнего полка СС грузовик. Он застрял на дороге, и его шофёр ушёл за помощью к своим, а мы его вытащили, быстро угнали к себе и там перекрасили, сменили знаки различия. Они его долго искали, но не нашли. А для нас это было большое подспорье. Наши офицеры, когда узнали - очень ругались, но никому ничего не сказали. Грузовиков тогда оставалось совсем мало, а передвигались мы в основном пешком.

И это тоже показатель отношения. У своих (вермахта) наши бы никогда не украли. Но эсэсовцев недолюбливали.

Солдат и офицер

В вермахте всегда была большая дистанция между солдатом и офицером. Они никогда не были с нами одним целым. Несмотря на то, что пропаганда говорила о нашем единстве. Подчёркивалось, что мы все «камрады», но даже взводный лейтенант был от нас очень далёк. Между ним и нами стояли ещё фельдфебели, которые всячески поддерживали дистанцию между нами и ими, фельдфебелями. И уж только за ними были офицеры.

Ещё большей эта дистанция была между нами и высшим командованием. Мы для них были просто пушечным мясом. Никто с нами не считался и о нас не думал. Помню, в июле 43-го под Таганрогом я стоял на посту около дома, где был штаб полка, и в открытое окно услышал доклад нашего командира полка какому-то генералу, который приехал в наш штаб. Оказывается, генерал должен был организовать штурмовую атаку нашего полка на железнодорожную станцию, которую заняли русские и превратили в мощный опорный пункт. И после доклада о замысле атаки наш командир сказал, что планируемые потери могут достигнуть тысячи человек убитыми и ранеными, и это почти 50% численного состава полка. Видимо, командир хотел этим показать бессмысленность такой атаки. Но генерал сказал:

- Хорошо! Готовьтесь к атаке. Фюрер требует от нас решительных действий во имя Германии. И эта тысяча солдат погибнет за фюрера и Фатерлянд!

И тогда я понял, что мы для этих генералов никто! Мне стало так страшно, что это сейчас невозможно передать. Наступление должно было начаться через два дня. Об этом я услышал в окно и решил, что должен любой ценой спастись. Ведь тысяча убитых и раненых это почти все боевые подразделения. То есть шансов уцелеть в этой атаке у меня почти не было. И на следующий день, когда меня поставили в передовой наблюдательный дозор, который был выдвинут перед нашими позициями в сторону русских, я задержался, когда пришёл приказ отходить. А потом, как только начался обстрел, выстрелил себе в ногу через буханку хлеба (при этом не возникает порохового ожога кожи и одежды) так, чтобы пуля сломала кость, но прошла навылет. Потом я пополз к позициям артиллеристов, которые стояли рядом с нами. Они в ранениях понимали мало. Я им сказал, что меня подстрелил русский пулемётчик. Там меня перевязали, напоили кофе, дали сигарету и на машине отправили в тыл. Я очень боялся, что в госпитале врач найдёт в ране хлебные крошки, но мне повезло. Никто ничего не заметил. Когда через пять месяцев в январе 1944-го года я вернулся в свою роту, то узнал, что в той атаке полк потерял девятьсот человек убитыми и ранеными, но станцию так и не взял...

Вот так к нам относились генералы! Поэтому когда меня спрашивают, как я отношусь к немецким генералам, кого из них ценю как немецкого полководца, я всегда отвечаю, что, наверное, они были хорошими стратегами, но уважать их мне совершенно не за что. В итоге они уложили в землю семь миллионов немецких солдат, проиграли войну, а теперь пишут мемуары о том, как здорово воевали и как славно побеждали…

Гельмут КЛАУСМАН,
111-я пехотная дивизия.